Его дед был нищим французским маркизом, волею авантюрной судьбы заброшенным на далекий Гаити. Его бабка —  черной рабыней, славившейся своим, мягко говоря, «ветреным поведением».  После смерти жены-рабыни маркиз ничтоже сумняшеся  продал в рабство своих четырёх детей от неё, потом немного подумал и, на всякий случай, выкупил старшего из них. Этот старший и стал папашей нашего героя.

Злополучный папаша обладал нечеловеческой силой и странной буйной фантазией — он привязывал себя к огромной люстре и, свесившись вниз головой, поднимал с земли лошадь. В конце концов, папа стал генералом и за свою свирепость был прозван немцами «черным дьяволом» и «ангелом смерти».  Они боялись этого негра пуще чумы.

Кого могли родить подобные предки? Только потомка, которому историк вынесет приговор – «Это не человек, это — сила природы!». Что еще скажешь о мужчине гигантского роста, с черной кожей, огромной кудрявой головой, поедающего в неимоверных количествах произведения кулинарного искусства, обладающего чудовищной силой, написавшего 647 романов и пьес и имеющего 500 любовниц?

Когда умер его отец-генерал, он, будучи трехлетней крохой «схватил ружье, прокричав заплаканной матери, что идет на небо, чтобы убить Бога, который убил папу». Прибыв впервые в Париж двадцатилетним юношей, при почти полном отсутствии денег, он предложил хозяину гостиницы, в которой остановился, расплатиться «четырьмя зайцами, двенадцатью куропатками и двумя перепелами, которых настрелял в окрестном лесу».

Всеми правдами и неправдами этот человек хотел прославиться, и ему это удалось – он стал знаменитым писателем и притчей во языцех.

Его звали Александр Дюма.

В припадке зависти Бальзак кричал про него – «Только не сравнивайте меня с этим негром!». На что Дюма невозмутимо парировал: «Мой отец был мулатом, моя бабушка была негритянкой, а мои прадедушки и прабабушки вообще были обезьянами. Моя родословная начинается там, где ваша заканчивается».

«Когда мне стало ясно, что моя кожа темна, – говаривал он, – я решил жить так, как будто она была белой»

«И его жизнь – как отметили биографы, — стала сплошным авантюрным романом, в котором было место для полтысячи любовниц, сотен внебрачных детей и бесконечного количества сочинений, которыми зачитывается уже пятое поколение».

«Гигант, живший не по средствам, любитель приключений и ценитель деликатесов, торопившийся съесть все и сразу, написавший к своему «Большому кулинарному словарю»  800 новелл на кулинарные темы», — так характеризовали его современники.

Для того, чтобы создать свое полное собрание сочинений в 301 тома, он решил «стать поэтом, подобным Гете, научиться наблюдать, как Вальтер Скотт, описывать увиденное, как Фенимор Купер» и «передавать движение страстей, коего всем им не хватает». Зингер, восхищающийся его романами, писал о трилогии мушкетеров: «это одно из самых правдивых произведений о том, чего никогда не было».

Он был немыслимо популярен. После премьеры одной из его пьес поклонники окружили его, напав толпой, «отрезали полы его фрака и разорвали их на лоскуты в память о великом событии».

Он писал беспрестанно — утром, днем, вечером, ночью. Как сообщали биографы, «он диктовал, едва встав с постели, диктовал, пока одевался, диктовал, пока ехал в карете и диктовал, когда принимал гостей». Он первый стал пользоваться «литературными неграми» и никогда не стеснялся этого. У него было два помощника, энное количество секретарей и специальные сотрудники, собиравшие материалы для его книг.  Про него был написан знаменитый памфлет «Фабрика романов Александра Дюма и К°», а в иске, поданным на него в суд,  истцы утверждали, что «за один год Дюма напечатал под своим именем больше, чем самый проворный переписчик мог бы переписать в течение целого года, если бы работал без перерыва днем и ночью».

Жорд Санд называла Александра Дюма «гением жизни». Он одновременно имел около десятка любовниц, впрочем, он никогда не требовал от них постоянства. Когда он застал в постели жены своего приятеля Роже де Бовуара, после громоподобного крика и проклятий, которыми он осыпал Роже и жену, Дюма выглянул в окно, вздохнул и, обращаясь к приятелю, произнес свою знаменитую фразу «Я не могу выгнать вас на улицу в такую непогоду». После чего им пришлось лечь втроем на супружеское ложе, а на утро «Дюма взял руку Роже, опустил ее на интимное место супруги и торжественно провозгласил: «Роже, примиримся, как древние римляне, на публичном месте».

«Весь Париж болтает о моих «африканских страстях», — жаловался он, — А ведь я много любовниц завожу из человеколюбия: если бы у меня была только одна, то она умерла бы через неделю».

Быть может, это была не бравада… При этом среди его любовниц были самые странные и самые прославленные женщины его времени.

Например, знаменитая актриса Фанни Гордоза была столь страстной особой, что беспрестанно насиловала своего мужа. Он так боялся ее  бурного темперамента и так устал от ее сексуального аппетита, что под угрозой развода «заставлял ее носить обвязанное вокруг талии мокрое холодное полотенце, чтобы хоть как-то охладить ее любовный жар». Дюма же, познакомившись с ней, не только не уменьшил количество своих постоянных любовниц, но и заставил Фанни навсегда забыть о полотенце. Впрочем, вскоре ему пришлось выставить ее из дому, так как она, со всей страстью своего темперамента начала ревновать его к другим женщинам.

Одной из этих женщин несказанно повезло — актриса Ида Феррье сумела-таки женить Дюма на себе, «скупив все его долговые расписки и предоставив ему выбор: жениться или угодить в тюрьму за неуплату долгов».

Как указывают биографы, «в этой бесконечной пьесе о любви Дюма сумел сыграть все роли — от пылкого любовника до обманутого мужа».

Известная поэтесса и писательница  Мелани Вальдор, замужняя дама с безупречной репутацией, в своем завещании оповестила Париж, что на белом мраморе ее могилы должны быть высечены лишь две даты —  одна, когда Дюма объяснился ей в любви, и вторая – когда она в первый раз оказалась с ним в постели.

И, наконец, Дюма, при всем своем атлетическом сложении, был почти изнасилован одной из величайших трагических актрис Франции Мари Дорваль. Однажды на центральной площади Парижа, он был буквально втянут внутрь внезапно остановившегося рядом фиакра. Незнакомая дама, втащившая его в карету, воскликнула: «Так это вы и есть Дюма?» И приказала « Целуйте меня!»…

Через шестнадцать лет «умирающая, впавшая в бедность знаменитая Мари Дорваль призвала к себе Дюма и умоляла его не допустить, чтобы ее схоронили в общей могиле». Дюма, оставшись к этому времени без средств (это было его двадцатое банкротство), продал все свои ордена (которые любил, как ребенок) и, «купив в вечное владение участок на кладбище, воздвиг надгробие своей подруге».

Перед смертью он сказал своему сыну: «Меня упрекают в том, что я был расточителен, Я приехал в Париж с двадцатью франками в кармане. — И, указывая взглядом на свои последние деньги на камине, закончил: — И вот, я сохранил их… Смотри!»

Он умер во сне, и его сын вынес ему приговор: «Он умер так же, как жил, не заметив этого».

Сын был обижен на папу. Он был незаконнорожденным. Впрочем, ведь и папа был незаконнорожденным. Да и дедушка — «черный дьявол» тоже был незаконнорожденным. Вся семья у них была – незаконнорожденная.

И действительно, как утверждал какой-то великий писатель, наверное, русский (у русских много великих писателей), «все законнорожденные семьи законнорожденны одинаково, а каждая незаконнорожденная семья незаконнорожденна по-своему».

При этом Дюма-сын поставил памятник Дюма-отцу и «каждый день, возвращаясь домой, говорил статуе: «Здравствуй, папа!»

Вообще, сын был гораздо печальнее отца. При жизни знаменитого папы он даже жаловался: «Отец, ты всегда даешь мне своих прежних любовниц, с которыми я должен спать, и свои новые туфли, которые я должен разнашивать». И что же ему ответил на это искренне удивленный отец? — «Так на что же ты жалуешься? Это же огромная честь. Это лишний раз доказывает, что у тебя не только нога больше моей!»

Ну что можно было сказать такому отцу. Только написать пьесы «Внебрачный сын» и «Блудный отец» и стать меланхоликом.

Да и как тут не стать им, если твоя первая любовь – куртизанка, вторая – русская, третья – еще одна русская, но сошедшая с ума, и четвертая – еврейка. Поневоле взгрустнется. Пришлось написать «Даму с камелиями», «Даму с жемчугами» и «Четырех дам с попугаем».

И вот, пребывая в столь печальном состоянии духа, когда сплин и хандра уже, казалось бы, навсегда овладели им, уже чувствуя не только тщету надежд и усилий, но и всю мировую скорбь,.. именно в этот момент он и полюбил еврейский народ. Причем полюбил его так, с такой страшной силой, что евреи затрепетали.

Будучи первым сионистом, в то время пока еще ветреный Герцль сочинял свои венские оперетки, Дюма-сын уже предложил евреям «стать народом, нацией и обрести свое территориальное отечество».

Евреи, до смерти перепуганные столь категоричным заявлением, решили, что он хочет выгнать их из Франции и перестали с ним якшаться. Но Дюма-сын тогда полюбил их пуще прежнего и, решив выступить апологетом еврейства, почти в каждую свою пьесу стал вводить героических патриотов евреев, чем вызвал несказанное удивление у французской публики. Тогда антисемиты решили, что он сам еврей, несмотря на папу негра.

В ответ Дюма-сын вступил в «Общество еврейских исследований». Тогда антисемиты ввели всех в заблуждение, обвинив в еврействе порядочную брабантскую белошвейку, прихожанку церкви святой Марии Милосердной и маму Дюма-сына.

Тогда Дюма полюбил евреев с новой силой, да с такой доселе невиданной, что воплотил в своей пьесе идеал женской красоты, чистоты, добропорядочности и нравственности в еврейке. Публика остолбенела, а антисемиты впали в каталепсию.

И тогда А. Дюма нанес им последний удар – бестрепетно женился на еврейке Генриэтте Ренье де ла Бриер. У евреев началась эйфория, сменившаяся манией величия.

А Дюма, не остановившись на этом, написал письмо барону Ротшильду: «Если какой-либо народ сумел в десяти коротких стихах создать кодекс морали для всего человечества, он поистине может называть себя народом Божьим… Я задавался вопросом: принадлежи я к этому народу, какую миссию возложил бы я на себя? И в ответ я сказал себе, что мною всецело владела бы одна мысль — отвоевать землю моей древней родины и восстановить Иерусалимский храм».

После чего перечитал письмо, вздохнул, удовлетворенный, и вскоре умер.

Некоторые люди, обвиняющие евреев-экономистов в том, что те не предупредили человечество об очередном финансовом кризисе, возмущены. Но еще большое возмущение овладело бы ими, знай они следующие вопиющие факты.
Байрон, Мэри и Перси Шелли жили втроем. Тургенев, Полина и Луи Виардо тоже жили втроем. Блок, Менделеева, Белый жили втроем. Некрасов, Авдотья Панаева и ее муж Панаев жили втроем. Мережковский, Гиппиус и Философов тоже жили втроем. И Маяковский с Лилей и Осей Брик жили втроем. Ницше, Лу Саломе и Пауль Ре жили втроем. Вольтер, Эмилия дю Шатле и ее муж жили втроем. И даже народный трибун Чернышевский, его жена Ольга Сократовна и офицер Генерального штаба И. Ф. Савицкий и те жили втроем….

Просто ужас какой-то. Какая-то нехватка женского пола.
Но с другой стороны Бунин, его жена Вера Николаевна и Галя Кузнецова жили втроем. Генри Миллер, Джун и Мара жили втроем. Горький, его невестка Тимоша и Мура Закревская-Будберг-Бенкендорф жили втроем. Сартр, Симона де Бовуар и Ольга Казакевич жили втроем. Анна Ахматова, Ольга Глебова-Судейкина и Артур Лурье жили втроем. Жорж Сименон, его жена Регина Реншон и их домработница Генриетта тоже жили втроем. Даже вождь мирового пролетариата Ульянов-Ленин, Крупская и Инесса Арманд одно время жили втроем…
А здесь, как видим, наоборот, острый дефицит мужских особей.
И хотя среди вышеперечисленных героев были некоторые евреи, но экономистов среди них так и не нашлось.
А ведь всего лишь надо было соединиться и перераспределить резервы.

Недруги сообщают, что евреи в приступе самолюбования частенько толпами выскакивают на улицы городов разных стран и, размахивая руками перед носом ошеломленных прохожих, во все горло распевают: «А евреи лучше всех! А евреи лучше всех!», тем самым оскорбляя национальные чувства других народов.

При этом те же недруги извещают, что на самом деле евреи – жадные, злобные, хитрые и хотят уничтожить весь мир. 

Сами же евреи утверждают обратное:

Что они ни в коем случае, ни дай Б-г, ни при каких обстоятельствах не лучше кого бы то ни было!

Что они – добрые, незлобливые, бесхитростные и их хочет уничтожить весь мир.

Вот и разбери тут – кто прав?!

А ведь в это же самое время другие народы вместо того, чтобы заниматься выяснением отношений, заняты совсем, совсем иными делами.

Например, выполнением своего гражданского долга.

Так народ йоруба из Южной Нигерии никогда не задумывается хуже он или лучше других народов, а с воодушевлением проводит регулярные церемонии ритуального совокупления. Гражданский долг каждого мужчины участвующего в них вступить в сексуальные отношения с как можно большим числом женщин.

А у народа балуба проживающего в Демократической Республики Конго все с точностью наоборот — каждая женщина из чувства того же гражданского долга должна отдаться всем мужчинам, присутствующим на такой же церемонии.

А вот, например, бушмены умеют не только выполнять свой долг перед обществом, но и от души отдыхать. Именно у этого народа существует веселый старинный обычай. Вот как его описывают очевидцы: «время от времени их религиозный лидер становится на четвереньки и долго воет, после чего начинает подпрыгивать. Тем временем много женщин под бой барабанов собираются вокруг, всячески пытаясь его соблазнить. В конце концов лидер, не выдержав, напрыгивает на одну из них. Под аплодисменты публики и мужа выбранной женщины они совокупляются, сколько смогут. После чего лидер вновь занимает свое место и через некоторое время напрыгивает на другую женщину. Все это продолжается до тех пор, пока не иссякнут партнерши».

При этом надо заметить, что не только духовные вожди бушменов брали на себя выполнение столь неординарных обязанностей лидеров. В свое время возможно не менее, а более набожный чем бушменский шаман герцог Аквитании Гийом VI по прозвищу Храбрый Орел, трагически погибший под стенами осажденного им города в расцвете лет от поноса, торжественно поклялся выполнить наложенный им на себя обет. Содержанием же задуманного обета было строительство большого монастыря для проституток, в котором те, за символическую плату обслуживая Храброго Орла, одновременно замаливали бы свои грехи. Этот аквитанский герцог мечтал восстановить в центре Европы славный восточный обычай храмовой проституции, но, к сожалению, не успел, как мы указывали ранее – преждевременно погиб от поноса.

  Кстати, не менее замечательный обычай привел в свое время в тихий восторг члена-корреспондента Академии Наук Григория Ивановича Лангсдорфа. Будучи гостем на свадьбе в Полинезии, он обратил внимание, что невеста вдруг легла на землю, доверчиво и нежно положив  голову на колени жениха. Тот, несколько смущаясь, подал гостям знак. Немедленно все присутствующие на свадьбе мужчины (кроме, конечно же, Григория Ивановича) радостно «выстроились в цепочку, напевая и пританцовывая, и, соблюдая строгую очередь, в порядке старшинства по возрасту и занимаемому в обществе положению, вступили с новобрачной в половые отношения».

Увы, к огромному сожалению, любознательный Григорий Иванович так и не смог присутствовать на не менее замечательном африканском обряде. Можно только представить его разочарование, когда он понял, что уже никогда не увидит, как перед свадьбой африканская невеста, имитируя побег, убегает в соседние кусты. А друзья жениха, торжествующе вскрикивая, ловят ее там и, преодолевая притворное сопротивление, в течение пяти дней занимаются с ней сексом. После чего счастливый жених забирает ее  и отводит на свадьбу.

Кстати, как мы уже упоминали ранее, пока евреи гордились своей избранностью, а антисемиты им завидовали, другие народы решали гораздо более насущные проблемы. Например, кто именно и как должен заниматься таким важным и очень, очень непростым делом, как дефлорация. Жители провинции Бигорр вышли из этого сложного положения, сочинив в свое время акт, который предписывал: «Те, кто желает выдать своих дочерей замуж, должны предоставлять их в первую ночь сеньору, дабы он доставил себе удовольствие…» Кстати, впоследствии, когда европейский гуманизм достиг своего невиданного расцвета, сеньор Бигорры «взамен девичьей невинности стал получать цыпленка, баранью лопатку и три миски каши».

Мы можем только догадываться, насколько три миски каши, хилый цыпленок и несчастная баранья лопатка смогли компенсировать разочарование синьора Бигорры, отстраненного от его важной и общественно необходимой миссии. Мы только знаем, что в это же время монахи монастыря Сент-Феобарт выкупили у другого синьора деревню Монториоль и взяли на себя эту почетную и нелегкую задачу по лишению девственности всех девушек деревни в их первую брачную ночь. (при этом деревенские жители, не зная, радоваться им или печалиться, на всякий случай  нажаловались графу Тулузы, на то, что синьор был один, а монахов много.)

А вот жители Малабарского побережья решили эту проблему изящно и по-своему. Как утверждал небезызвестный Якоб  Роггевайн, сам будучи иностранцем, местные жители как раз иностранцев-то и приглашали провести первую брачную ночь со своими невестами, за что преподносили им дорогие и очень ценные подарки. (При этом уважаемый путешественник ни словом не обмолвился, какие именно подарки получил он сам.)

Кстати, в Африке этот процесс вообще удачно коммерциализировали. Во время свадьбы жених частенько выставляет невинность своей невесты на аукцион. Победитель торгов запирается с молодой женщиной в хижине, а муж ждет под дверью на коврике, подсчитывая первую прибыль новобрачных.

Так вот, пока антисемиты бесконечно боролись с евреями, а евреи, соответственно, с антисемитами, капитан Кук, перед тем, как быть съеденным, успел сообщить, что видел бесстыжих жителей Таити, которые публично совокуплялись прямо на улице. На глазах у застенчивого капитана и радостной местной публики большой похотливый таитянин, победно рыча, сношался с бессовестно повизгивающей от удовольствия юной таитянской девицей. Зрители с большим интересом следили за происходящим и без конца делились своими комментариями.

При этом французский консул  Луи Шенье в гораздо более поздние времена был даже менее удивлен, когда увидел на одной из площадей Марокко, как христианский монах ничтоже сумняшеся раз за разом «вступал в генитальный контакт с целью получения полового удовлетворения» с пламенной представительницей местного населения. При этом ее подруги задорно подпрыгивали, хлопали в ладоши и издавали крики радости, а муж принимал поздравления.

На Мартинике же женщины вообще дошли до того, что считали секс самым главным удовольствием, занимались им с большим количеством разных мужчин, рожали от них детей, а на вопрос очередного европейца, кто их отец, традиционно отвечали: «Я не знаю, кто он. Когда садишься на муравейник, разве можно определить, какой именно муравей укусил тебя?»

У славного же народа даниамвези по старой и доброй традиции мужчины вообще нужны только для того, чтобы носить женщин на плечах и немедленно удовлетворять любую из них по первому ее зову.

Такое развитие событий постепенно привело к тому, что  в Западном Ириане в 1966 году женщины «просто захватывали мужчин, неосторожно забредших на их территорию, и затем заставляли их совокупляться с как можно большим числом женщин, до полного изнеможения».

И вот теперь, уже в 2011 году, полиция Зимбабве вынуждена была ввести чуть ли не чрезвычайное положение, чтобы изловить, наконец, бесчисленных женщин, сбившихся в банды по всей стране для настоящей охоты на прохожих мужчин в целях их циничного и бессовестного изнасилования. До сих пор эти сексуально неутомимые негодяйки так и не пойманы.

Многое из того, что было описано выше, сообщил нам пытливый Жак Марсиро в своей «Истории сексуальных ритуалов». Однако то, о чем он и понятия не имел, в 2003 году произвело сильное впечатление на все сексуально озабоченное человечество. 18 сентября министерство иностранных дел Китайской Народной Республики направило ноту протеста министерству иностранных дел Японии в связи с приездом в Китай 380 японских туристов для участия в массовой оргии в отеле города Жухай (провинция Гуандун). Принимающую сторону представляли 500 китайских граждан. (Вот, кстати, истинная дружба народов. Быть может, если бы правители СССР во-время переняли бы этот опыт, Союз нерушимый стоял бы и до сих пор). Всего в этом удивительном меропрятии одновременно приняло участие около 900 человек.      

И вот теперь, после всех вышеперечисленных фактов, стоит всерьез задуматься, действительно ли, как утверждают некоторые хвастливые евреи, они лучше всех или стоит им все-таки потесниться на лестнице тщеславия и отдать пальму первенства африканским, полинезийским,  и, конечно же, китайскому с японским народам.

Как сказал историк земли русской Василий Осипович Ключевский: «Бесконечные фамильные деления на принцев брауншвейг-люнебургских и брауншвейг-вольфенбюттельских, саксен-гомбургских, саксен-кобургских, саксен-готских и саксен-кобург-готских, мекленбург-шверинских и мекленбург-стрелицких, шлезвиг-голштейнских, голштейн-готторпских и готторп-эйтинских, ангальт-дессауских, ангальт-цербстских и цербст-дорнбургских образовали запоздалый феодальный муравейник, суетливый и в большинстве бедный, донельзя перероднившийся и перессорившийся, копошившийся в тесной обстановке со скудным бюджетом и с воображением, охотно улетавшим за пределы тесного родного гнезда. В этом кругу все жило надеждами на счастливый случай и расчетами на заграничные конъюнктуры …»

Право слово, после этого о Екатерине Второй даже и говорить не хочется.

Ну что возьмешь с этой Софьи Фредерики Августы? Из какого-то Штеттина,   из какого-то Цебста, из какого-то Дорнбурга…

Да…

А что ни говори, все ж, конечно, Европа!

Вот взял Фридрих Великий нищую принцессу, интриговал, интриговал, да и закинул в какую-то даль императрицей.

Край дикий, подданные по лесам с топорами шастают. О Вольтере слыхом не слыхивали.

Муж – идиот, свекровь – стерва.

Польшу себе оторвала — евреи навалились.

Пугачев с башкирами, вилы в бок, на столицу бегут.

С одной стороны турки, с другой – шведы, с третьей вообще не поймешь что, какая-то Азия.

Куда денешься?

Одно остается – развратничать.

Математик Лобачевский был одним из самых загадочных людей своего времени. Таинственный человек был этот Лобачевский. Еще недавно никто не знал ни где он жил, ни когда родился. Не говоря о том, сколько у него было любовниц.

Да что там любовницы, если до сих пор никто так и не знает, кто же его папа. То ли, говорят, русский землемер, то ли польский геодезист, а то ли… и подумать страшно!

Неужто?

Еврей??!

Конечно, некоторые дотошные обратили внимание на его герб. А на гербе у него, натурально, — магендовид.

Но тут вступились русские специалисты по геральдике.

И произошел между ними следующий разговор.

Дотошные: Это ж – наш магендовид.

Специалисты: Это не так. «Много шестилучевых звезд присутствует в гербах польских родов, откуда российская геральдика и восприняла непосредственно основные правила герботворчества».

Дотошные: Так у Лобачевского и папа из Польши. А в Польше евреи в свое время были приравнены к шляхте и имели гербы. Но НЕ «много шестилучевых звезд присутствует в гербах польских родов». Так что не надо пудрить мозги. Из 220 самых известных гербов польской аристократии только на 15 изображены шестиконечные звезды.

Специалисты: «Это не звезда Давида. А даже если звезда Давида, то она только у братьев-иудеев Поляковых на гербе означает веру, а у Лобачевского — его геометрические занятия».

Дотошные: Как не стыдно! 

Специалисты: Не стыдно.

А между тем, Лобачевский, как известно, водился с евреями, например, с Лейбой Мордехаевым. Да и жена его, Варвара, стала крестной Миры Акивовой. Уж будьте уверены,  говорят дотошные, все это неспроста.

А уж если в лицо ему взглянуть, то есть к самому Лобачевскому-то присмотреться:

Волосы черные кудрявые – раз.

Нос крупный, большой, с горбинкой – два.

Глаза крупные, большие, навыкате, темные, миндалевидные – три.

Губы пухлые, ярко очерченные – четыре.

Взгляд самоуверенный, нахальный, умный, хитрый, жадный, с круговой порукой – пять.

И, наконец,  убийственный №6 – Лобачевского притесняли!

Русский царь Николай Первый Палкин не любил Лобачевского. И его предшественник, Александр Первый Благословенный, тоже Лобачевского не любил. Его вообще не любили.

Неизвестно, любил ли их Лобачевский. Но Лобачевский жил в Казани, а цари в Петербурге.

И они его притесняли.

Его вообще притесняли.

И тогда, изнывая от несправедливости и проклиная царский режим, он вынужден был создать свою геометрию. Получил звание адъюнкт профессора и умер в опале.

Дотошные торжествуют!

Фрина, прозванная «застенчивой гетерой», была одной из самых скромных суперзвезд древней Греции. О ее стыдливости ходили легенды. Странно, что при ее почитаемой в Афинах профессии, она была так переполнена комплексами, что занималась сексом исключительно в темноте, с закрытыми глазами, никогда не ходила в знаменитые общественные бани  и не раздевалась публично.

А может быть, у нее и не было никаких комплексов, может быть, она просто стеснялась. А, может быть, и не стеснялась, но кожа ее была настолько странного желтого оттенка, о чем упоминали современники, что она не хотела, чтобы на нее глазели. А может быть, она вообще болела желтухой.

В действительности трудно понять эту Фрину, да и вообще гетер, а тем более древнюю Грецию, а если разобраться, то и весь этот IV век до нашей эры.

Фрина, например, будучи общественным эталоном скромности, поспорила, что совратит философа Ксенократа, пробралась к нему ночью, залезла в постель, не смогла добиться эрекции, с криками убежала прочь, а деньги за проигранное пари так и не отдала, заявив, что спор шел о том, чтобы «разбудить чувства в человеке, а не в статуе».

И хотя секрет стойкости Ксенократа был достаточно прост и всенародно известен – его возлюбленным в то время был философ Полемон (кстати, до Полемона Ксенократ был учеником и любовником самого Платона!), стыдливые гетеросексуальные потомки доказывают теперь, что, во-первых, Ксенократ был невероятно «строгого добродетельного нрава», а, во-вторых, — девственен, забыв о том, что девственность до окончательной победы христианства считалась быстро проходящим недостатком в гораздо большей степени, чем достоинством.

Вообще же, узаконенный общественным мнением, легитимный и чрезвычайно популярный институт мужского и женского гомосексуализма был одной из самых примечательных черт Древней Греции. Он был, пожалуй, ее не менее приметной чертой, чем философские школы, гимнасии и науки. Собственно говоря, мужчине в то время (а тем более, ученому мужу!) неприлично было не иметь молодого ученика-любовника, а уж для женщины вообще считалось дурным тоном не обладать юной наперсницей («возлежащей на персях» в буквальном смысле этого слова). Поэтому никого и не удивляло в то время, что отряд в триста спартанцев был составлен из 150 любовных пар (имелось в виду, что герой готов отдать жизнь за возлюбленного), и никто не находил ничего странного, а уж тем более предосудительного  в том, что Сократ «считался апологетом любви к юношам».

Но, несмотря на этот буйный гомосексуализм, Фрине все-таки удалось стать любовницей почти всех знаменитых людей Афин, накопить, таким образом, кучу денег и после того, как Македонский разрушил стены Фив, предложить восстановить их, повесив мемориальную доску «Фивы разрушены Александром, а восстановлены Фриной». У гордых жителей Фив от такой наглости перехватило дух, и они отказали нахалке.

Вообще Фрина, несмотря на свой робкий характер, сумела переспать с таким невероятным количеством афинских граждан, что, в конце концов, их разозленные жены выдвинули против нее обвинение «в развращении выдающихся граждан и отвращении их от службы отечеству». На «развращение» особого внимания не обратили, но второй пункт для Афин того времени тянул на смертный приговор.

Тогда Фрина пообещала отдаться знаменитому Гипериду, если он выступит с речью в ее защиту. Предтеча многомиллионной армии адвокатов оратор Гиперид не произнес ни одного слова в ее защиту — он поставил Фрину перед судьями и сорвал с нее одежду. Судьи оторопели. Долго все вместе исследовали они прелести куртизанки, после чего пришли к единодушному выводу: она невиновна.

После такого оправдательного приговора популярность Фрины среди мужского населения Греции возросла невероятно.

Пракситель так вдохновился, что познакомился с ней поближе и отлил с нее золотую статую Дианы Эфесской, а знаменитый Апеллес слепил с нее Афродиту.

Ну?.. А если бы она не была столь скромной?

P.S.

Кстати, все это происходило в то время, когда греки еще дружили с евреями, Апион еще не жаловался, что «евреи похищают грека, откармливают его в течение года, а затем приводят в лес, клянутся в ненависти и поедают его», а спартанский царь Арей, наоборот, утверждал в письмах иерусалимскому первосвященнику Онию, что «иудеи и спартанцы одного происхождения и ведут род свой в одинаковой мере от Авраама».

В Талмуде сказано: «Человек в день Суда должен будет дать отчет по поводу всего дозволенного, чем он мог бы насладиться, но не сделал этого».

А что аскеты?

Робеспьер был аскет. Ленин был аскет. Гитлер был аскет. Сталин был аскет. Мао был аскет. Пол Пот был аскет.

Все аскеты. Все мясники.

Как вы думаете, кто в 1937 году, в городе Москве, где всего два года назад была отменена карточная система, мог позволить себе иметь дома, в собственном распоряжении, следующие личные вещи:

Пальто мужск. и дамских, шуб, шинелей, курток замшевых и пр. – 56 шт.

Гимнастерок коверкотовых и рубах мужских шелковых заграничных — 134 шт.

Платьев, блузок и кофточек шелковых дамских заграничных — 115.

Чулок шелковых и фильдеперсовых заграничных — 130 пар.

Носков заграничных, преимущественно шелковых — 112 пар.

Мужских кальсон шелковых заграничных – 69 пар.

Сорочек дамских шелковых, преимущественно заграничных — 68.

Трико дамских шелковых заграничных — 70.

Поясов, галстуков, шарфов, носовых платков заграничных – 175 шт.

Дамских беретов, шляп, мужск. кепи и шапок меховых – 142 шт.

Обуви мужской и дамской разной заграничной – 89 пар.

Материала совет. и заграничного, шерсти, коверкота, шелковой и др. тканей — 134 отреза.

Меха и шкурки каракуля, белки, лебедя, чернобурок, песца, и др. – 117 кусков.

Пуговиц и кнопок, пряжек и брошек заграничных — 95 дюжин.

Ковров разных, включая шкуры леопарда, белого медведя, волчьи — 29.

Игрушек детских заграничных — 101 комплект.

Револьверов, винтовок боевых, охотничьих и мелкокалиберных – 33 ствола.

Коллекция трубок курительных и мундштуков (слоновой кости, янтарь и др.), большая часть из них порнографических — 165.

Резиновый искусственный половой член — 1.

Коллекция порнографических снимков — 3904 шт.

Порнографических кинофильмов — 11 шт.

Посуды антикварной и антикварных изделий разных — 1278 предметов.

Заграничные предметы санитарии и гигиены (лекарства, презервативы) — 115.

Литература контрреволюционная – 542 шт.

Чемоданов заграничных и сундуков — 24.

Вин разных, большинство заграничных — 1229 бутылок,

Сигарет заграничных разных, египетских и турецких — 11075 шт.

Денег советских — 29178 руб. 18 коп.

Кто бы мог быть этот человек? Может быть, вождь всех народов, Иосиф Сталин? Нет, не Сталин. Иосиф Виссарионович, как известно, человеком был скромным, носил только шинели да френчи, правда, с платиновыми пуговицами, но уж ни резинового полового члена, ни двадцати четырёх чемоданов дома точно не держал. Да и зачем бы ему это? В его распоряжении была одна шестая часть суши.

Тогда, быть может, это был подпольный миллионер? Но из подпольных советских миллионеров мы знаем, например, Александра Ивановича Корейко, который жил исключительно на своё жалование в 42 рубля, а чемодан с деньгами, как вы помните, хранил не дома, а на вокзале.

Но, быть может, человек, владевший этими несметными по тогдашним временам сокровищами, собирался открыть магазин вин, одежды или оружия? Или антикварную лавку? Но частная собственность в Советской стране уже была, слава богу, как лет двадцать отменена.

А вдруг он хотел создать первый порно-кинотеатр для советских людей? Нет, не может быть: моральный облик первых в мире строителей коммунизма ему бы этого не позволил. Да и зачем ему тогда столько презервативов и детских игрушек?

А может быть, он был просто другом детей, а жена его, например, была просто любительницей фильдеперсовых чулок, и потому 130 пар не казалось ей излишеством? Но причём здесь тогда такое немыслимое количество контрреволюционной литературы? Вот где, наверное, и таится ответ — он был просто-напросто врагом Советской власти!?

Нет, самое удивительное, что он-то как раз и был её главным защитником. Ведь человек, владевший всеми этими по тогдашним временам несметными сокровищами, был комиссаром  (маршалом) госбезопасности, членом ЦК ВКП(б) и “железным наркомом”. А звали его Генрих Григорьевич Ягода.

В юности Генрих Григорьевич Ягода мечтал быть портным. Быть может, этим и объясняется сотни отрезов ткани, которые он, будучи уже руководителем грозного НКВД, хранил у себя дома. Да впрочем, в юности Генриха Григорьевича и звали по-другому. Да и сведения о его боевой, героической, дореволюционной биографии в разных источниках совершенно, то есть до удивления, не совпадают друг с другом. По одним сведениям его звали Енох Гершелович и родился он в Рыбинске, в семье ювелира Гершеля Фишеневича, по другим – он был круглым сиротой, звали его Эршл Иегуда и воспитывался он в доме нижегородского купца Авербаха. (Впрочем, теперь доподлинно известно, как именно его звали, а также как звали его предков и многочисленных родственников из польского города Плоцка).

По одним источникам он начал свою карьеру учеником аптекаря, но, примкнув к анархистам, решил ограбить (то есть экспроприировать) городской банк. По другим – служил подмастерьем в гравёрной мастерской Моисея Свердлова (отца будущего председателя ВЦИКа), украл у него весь набор инструментов и сбежал, но, не сумев продать его, вернулся с повинной и был прощён.

Впрочем, по некоторым пунктам варианты биографии сходятся: он женился на дочери Леона Авербаха Иде, которая одновременно являлась племянницей Якова Свердлова. Быть может, это и послужило началом его революционного восхождения. Хотя далее в его послужном списке опять начинаются разночтения: одни (в частности тов. Бухарин) свидетельствуют, что «он всегда был верным сыном своей партии», другие, наоборот, что «обвинялся в сотрудничестве с царской охранкой», хотя Иосиф Виссарионович впоследствии лично распорядился «никогда к этим подозрениям не возвращаться».

Вообще, наш герой отличался некоторой стремительностью карьеры. Он был призван на фронт первой мировой войны и вернулся оттуда в звании ефрейтора. (Кстати, если читатель помнит, в это же время, с этой же войны и в этом же звании, правда, в иную страну, вернулся другой будущий палач, безусловно, в этой роли превзошедший нашего героя — некий Адольф Шикельгрубер, ставший через 17 лет фюрером).

Возможно, это было такое время, когда палачи были в особой моде. Впрочем, судя по истории человечества, мода эта, видимо, непреходяща. Наш герой был востребован, и уже через два года он – начальник Особого отдела ВЧК, ещё через несколько лет – один из заместителей председателя ГПУ, потом – первый заместитель, а вскоре и глава НКВД. За годы пребывания его на посту руководителя этой славной организации, по самым скромным официальным подсчётам было арестовано около полумиллиона человек и более пяти тысяч расстреляны. В 1936 году его снимут с поста руководителя этого всемогущего ведомства. В тридцать седьмом – расстреляют.

Как наш герой умудрился сделать столь впечатляющую карьеру? Он вынырнул ниоткуда (как, впрочем, и многие в те годы), возник из какого-то заштатного, провинциального Рыбинска. Отказался от имени и начал, вместе со всей страной, строить всё заново. Новую жизнь. Он даже сына назвал, как себя – Генрихом. Он был уверен, что строит на века. Что его деяния и род войдут в историю.

Как скромный помощник аптекаря превратился в выдающегося палача? Ответ, наверное, прост – в те годы выгодно было быть палачом. И тот, для кого это было приемлемо, с успехом осваивал новую для себя профессию.

Генрих Григорьевич вообще был человеком разносторонним. Он, например, в отличие от многих своих современников, не только интересовался историей секса, но и активно экспериментировал в этой области со многими сотрудницами своего ведомства. Он даже консультировался по этому поводу с известным профессором.

У него вообще было много увлечений. Не случайно поражает воображение количество одежды, изъятой у него при обыске. Его страсть к вещам и переодеваниям была общеизвестна. Возможно, повернись судьба по-другому, из него вышел бы талантливый костюмер. Он, например, увлекался переодеванием сотрудников своего ведомства. Он так мечтал улучшить их форму, что даже ввёл золотые и серебряные галуны, а для высших чинов – белый габардиновый китель с золотым шитьём, голубые брюки и, по последнему слову западной моды, – лакированные ботинки. В Советской стране не было лакированной кожи, но первого модельера НКВД ничто не могло остановить — он приказал выписать её из-за границы. Главным украшением новый формы должен был быть позолоченный кортик, похожий на тот, что носили царские офицеры флота. Смену караулов он вообще превратил в некое подобие театрального действа – она происходила под торжественную музыку на виду у публики, а сам караул состоял только из двухметровых гигантов. В конце своей карьеры он так увлёкся этими маскарадно-театральными нововведениями, что, по свидетельству сослуживцев, «не только не предвидел того, что произойдёт с ним в ближайшее время, но, напротив, никогда не чувствовал себя так уверенно»!

Нерасположение его всесильного хозяина прозвучало для нашего героя, словно гром среди ясного неба. А нерасположение Хозяина означало в то время, увы, только одно – скорую смерть. Правда, надо заметить, что Сталин однажды уже проявлял своё недовольство. Несколько лет назад Вождь корил его по телефону: «Плохо работаете, Генрих Григорьевич!». Генрих Григорьевич тогда в ответ разрыдался. А корил его Иосиф Виссарионович потому, что самому вождю было уже «достоверно известно, что Киров был убит по заданию Зиновьева и Каменева». Ягода же всё никак не мог этого доказать, и Хозяин, упрекая его за нерадивость, советовал «пытать их, чтобы они, наконец, сказали правду!». Но зато, в конце концов, «когда сказали правду», Генрих Григорьевич, искупая свою нерасторопность, не только присутствовал на их расстреле, но и взял себе на память пули, поразившие бывших соратников.

Как мы помним, это было вообще непростое время. Не каждому удавалось выжить. Ягода пережил многих, хотя и ненадолго. Знатоки истории называли его русским Фуше. Его организаторские способности были общеизвестны. Именно ему, а не Дзержинскому, удалось опутать страну невидимой паутиной бесчисленных информаторов. Павлик Морозов не был чудовищным исключением: в то время, как известно, дети доносили на родителей, мужья на жён, жёны на соседей, соседи на сослуживцев.

Генрих Григорьевич ввёл простую и эффективную практику; по его словам, «если ГПУ берёт человека в оборот, как бы он ни сопротивлялся, всё равно, в конце концов, будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую без нашего разрешения уже не возьмут. Кому охота умереть с голоду?». И действительно, в стране, где еда распределялось по карточкам, перспектива умереть с голоду была более чем реальной.

Ягода вообще был исключительно изобретателен. Когда, например, в 20-м году отменили расстрелы по приговорам ЧК, оставив их только для прифронтовой полосы, он просто отдал распоряжение перевозить лиц, которых собирался расстреливать, в прифронтовую зону. Не говоря уж о том, что именно он, сменив на посту главы ГПУ эстета Менжинского, руководившего этой боевой организацией исключительно лёжа на собственной софе, смог создать систему ГУЛАГа и подготовить первые политические процессы. Чудовищность и абсурдность этих процессов по своему воображению могла сравниться разве только с «Капричиос» Гойи. Он же, на основании новых законов, позволявших расстреливать двенадцатилетних детей и пытать заключённых, создал на тот момент самый мощный в мире аппарат террора. Гестапо тогда ещё предстояло учиться у НКВД.

При этом Генрих Григорьевич был известен современникам не только как выдающийся чекист, положивший, по словам жены Бухарина (правда, сказанным уже после ареста мужа), «начало истреблению товарищей по партии», но и как выдающийся строитель каналов. Его деятельность в этой области сравнима только со строительством пирамид или великой китайской стены. Всего за 20 месяцев, использовав труд более 100 тысяч советских рабов, ему удалось возвести знаменитый Беломорско-Балтийский канал! При этом он, со своей склонностью к театрализации, сумел так поставить этот грандиозный спектакль, что 34 знаменитых писателя создали литературный труд, воспевающий этот подвиг. Целую команду советских и зарубежных писателей Генрих Ягода отправил на эту грандиозную экскурсию – осматривать и воспевать дело рук своих.

Кого только не было в их числе: и главный пролетарский писатель Максим Горький, и Вера Инбер, и Катаев, и Янка Купала, и Леонид Леонов. Весь цвет советской интеллигенции! А как принимал их главный чекист! По воспоминаниям одного из писателей, «для нас начался полный коммунизм. Копчёные колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк. И это в голодный год!». Да и сам лагерь выглядел абсолютным курортом: «Дорожки посыпаны жёлтым и белым песком, везде газоны и цветники. Заключённые поют песни, говорят – да, были мы ворами и вредителями, а стали ударниками! Были преступниками – перековались!». Даже не слишком наивный Михаил Зощенко написал: «Дело не в том, что я видел грандиозные сооружения — плотины, шлюзы, дамбы и новый водный путь. Меня больше всего поразили люди, которые там работали и которые организовали эту работу. Я увидел воров и бандитов (нынче ударников), которые произносили речи человеческим языком, призывая товарищей по работе брать теперь с них пример. Мне не приходилось раньше видеть ГПУ в роли воспитателя, и то, что я увидел, было для меня чрезвычайно радостным».

Кстати, в одном из бараков творческая интеллигенция столкнулась со своим собратом, автором знаменитой песни «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд». Комсомольский поэт Безыменский, завидев его, сострил: «Серёжу прислали тачку таскать по долинам и по взгорьям». Любили друг друга братья писатели. Они не заметили того, что им не показали, а, быть может, замечать и не захотели. И, конечно, не догадались о том, что после каждого рабочего дня трасса остаётся усеянной трупами. Каждую ночь специальные сани, едущие вдоль тракта, собирали эти трупы. Но партия требовала энтузиазма, народ — продовольствия, страна — индустриализации! И Генрих Григорьевич ревностно служил своей стране, народу и партии. «Канал имени Сталина» был примером этого рвения. Лучше бы, как сказал один из его родственников, он стал бы аптекарем…

И всё же современники относились к нашему герою неоднозначно. Не все по достоинству оценивали его. Вождь народов Иосиф Сталин, например, относился к нему в принципе хорошо. Правда, иногда грозил: «Смотрите, морду набьём!». Но зато наградил его орденами Ленина и Красного Знамени. Сослуживцы вообще считали его реформатором! А многие, наоборот, видели в нём лишь «ловкого и удачливого царедворца». При этом его ударному труду были посвящены две монографии. Правда, Троцкий назвал его «очень точным, чрезмерно почтительным и совершенно безличным усердным ничтожеством», но, впрочем, назвал он его в то время, когда уже сам был врагом народа и проживал за границей. А вот Горький отзывался о нём, как о «дорогом, мужественном и стойком революционере». Генерал Орлов именовал его не иначе как «сторожевым псом Сталина», а на Беломорканале заключённые, напротив, даже сложили о нём песню: «Сам Ягода ведёт нас и учит, зорок глаз его, крепка рука!» Правда среди партийцев ходила и другая частушка: «Ты не больно хорохорься, коммунист без года. Скоро спесь с тебя собьет Геничка Ягода».

Так что, как видим, современники относились к «железному наркому» совершенно по-разному. Каганович, например, так отреагировал на его снятие с должности: «Это замечательное, мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и стране. Ягода, безусловно, оказался слабым для такой роли. Он, видимо, тяжело переживает, но это нас тронуть не может». Он был прав, вряд ли этих людей могло вообще что-либо тронуть.

На собственном суде Ягода произнёс, кстати, удивительную фразу: «Наш суд — сказал он, — в отличие от буржуазных судов не опирается на законы как на догму, он руководствуется лишь революционной целесообразностью». Он, безусловно, понимал, что, руководствуясь именно этой целесообразностью, его и расстреляют. В камере он сказал подосланному к нему сослуживцу: «Можешь написать в своём докладе Ежову, что я думаю – всё-таки Бог существует! От Сталина я не заслужил ничего, кроме благодарности; от Бога я должен был получить по заслугам. Теперь посмотри, где я: Бог есть!».

На процессе его обвинили в убийстве Горького, его сына Пешкова, Куйбышева, Кирова, попытке отравления Ежова, в связях с германской и всеми возможными разведками. Ягода признал почти всё, даже то, что никак не мог совершить. Отверг только обвинение в шпионаже, для него оно было слишком абсурдным: «В этом я не могу признать себя виновным, – произнёс он. – Если бы я был шпионом, то десятки государств могли бы распустить свои разведки». По рассказам очевидцев, «он выглядел на суде уже полностью сломленным. Запинаясь, он читал свои показания с листа, который дрожал в его руках. Читал так, словно видел текст в первый раз».

Последний лист, подписанный рукой Генриха Ягоды, был прошением о помиловании. Вот его текст: «Вина моя перед родиной велика. Не искупить её в какой-либо мере. Тяжело умереть. Перед всем народом и партией стою на коленях и прошу помиловать меня, сохранив мне жизнь».

Ни народ, ни партия не откликнутся на этот призыв. Он будет расстрелян в подвале той самой Лубянки, в которой недавно властвовал. На его место придёт новый палач, который через три года будет расстрелян в том же подвале. Семья Ягоды будет уничтожена. Мать и обеих его сестёр арестуют, жену расстреляют и даже тёщу, сестру Якова Свердлова, сошлют в лагеря.

Сын Ягоды, восьмилетний Гарик, напишет ей в лагерь: «Дорогая бабушка, миленькая бабушка! Опять я не умер. Это не в тот раз, про который я тебе уже писал. Я умираю много раз. Ты у меня осталась одна на свете, и я у тебя один. Твой внук». Это будет последнее письмо последнего на тот момент представителя его рода.

P.S.

Гарик, пройдя детдомы и лагеря, несмотря ни на что, выживет, всю жизнь будет скрываться под другой фамилией и умрет в Израиле в 2003 году.

Малоизвестный русский поэт Некрасов, по описанию некоторых биографов, был горьким пьяницей, картежником, мазохистом и антисемитом.

Собственно говоря, эка невидаль. А кто ж им не был?..

Но ему еще удалось стать классиком и гордостью русской литературы.

Ну, при таких достоинствах этим нас тоже, слава Б-гу, не удивишь.

При этом, как сообщают те же биографы, он сумел выиграть в преферанс журнал «Современник» и жену Панаева.

Это тоже, конечно, «не ахти что», но постепенно проникаемся уважением.

И вдруг – «вот тебе, бабушка и Юрьев день», ему, оказывается, удалось сыграть мизер без прикупа.

А вот это, я вам скажу – сукин сын! Вот это я вам скажу — невидаль!

Сама Апполинария Прокофьевна, послужившая гению прототипом Настасьи Филипповны из «Идиота», Полины из «Игрока» и Катерины Ивановны из «Преступления и наказания», была почти вдвое старше и никогда не признавала за Васей каких-либо литературных, а тем более мыслительных способностей. Василий же очень гордился, что его женой стала великая женщина. Сама мысль о том, что он ложится в постель с той, которая делила ложе с гением, «приводила Василия в состояние мистического восторга». Возможно, ей тоже казалось, что он сошел со страниц романов бывшего любовника.

Как сообщал, вскрикивая, его близкий друг Тернавцев: «Дьявол, а не Бог сочетал восемнадцатилетнего мальчишку с сорокалетней бабой! Да с какой бабой! Подумайте! Любовница Достоевского! И того она в свое время доняла. Это еще при первой жене его было. Жена умерла, она, было, думала тут на себе его женить, да уж нет, дудки, он и след свой замел».

Апполинария Прокофьевна вообще была женщиной очень ревнивой. Однажды она подстерегла Василия, надавала пощечин, а затем и вцепилась в волосы одной из его знакомых барышень. Василий плакал. При всем этом сама Апполинария Прокофьевна была сексуальна до чрезвычайности, современники, правда, использовали другой термин, называя ее «похотливой до ужаса». Василий же, по его собственному признанию, в вопросах пола был какой-то застенчивый, но, с другой стороны, и совершенно отчаянный. Этот вопрос так волновал его в «духовно-боговом» смысле, что он посвятил ему целый отдельный труд.

Несмотря на треволнения супруга, а, может быть, именно благодаря им, по воспоминаниям современников, в процессе совместной с Василием Васильевичем жизни Апполинарии Прокофьевне удалось соблазнить почти всех его друзей и еще многих других неизвестных ему молодых мужчин. Слава о ней распространилась по городу. Но среди мужского населения Москвы нашелся один Васин друг, который не поддался яростным чарам.

Тогда Апполинария Прокофьевна написала на него донос в полицию и подписалась «Василий Розанов». Юношу, как водится, арестовали, а Василий Васильевич опять плакал. В конце концов Апполинарии Прокофьевне, видимо, надоел этот плакса со своими малохольными друзьями, и она укатила развратничать в Нижний Новгород. Тут Василий Васильевич, по его рассказам, прекратил, наконец, «всякий день водой со слезами умываться, а уж когда она опять захотела вернуться — я уж ни за что, нет. В другой город перевелся, только бы она не приезжала».

Расставшись, по его словам, «со злой каргой», он встретил вдову Варвару: «И она меня пожалела как сироту. И я пожалел ее как сироту. Оба мы были поруганы, унижены. Вот вся наша любовь». Надо заметить, что вот так, буквально по Федору Михайловичу, буквально «униженно и оскорбленно», удавалось мало кому из почитателей Достоевского.

Варя родила Васе пятерых детей, и зажили они тихо, радостно и несчастливо. Тихо и радостно, потому что Василий Васильевич во главу угла ставил счастье семейное и написал про это целую книгу. А несчастливо, потому что Варя, по убеждению философа Бердяева, была девушка совершенно необразованная, всегда болела и всегда Василия Васильевича ревновала. Не только не пускала его к декадентам, но даже и щенка взять не позволила у «проклятой Гиппиус».

Но главное несчастье семьи заключалась в том, что «злая старуха» Апполинария не давала Василию Васильевичу развода. И потому женился он на Варе тайно. Чего та перенести не могла, будучи, может быть, барышней и необразованной, но ужасно набожной. При этом Апполинария просьбы Васины о разводе все отвергала, а прослышав о его и Вариной набожности, язвительно добавляла: «Что Бог сочетал, того человек не разлучит». Даже приятельница ее, нижнегородская поповна, и та про нее вот какое мнение имела: «Она очень злая. Такая злая, прямо ужас. Ни с кем не может жить. Страшный характер».    В общем, была она «толстой, безобразной и злой старухой».

Впрочем, так пересказывали эту историю Гиппиус и друзья Розанова. По другой версии, высказанной почти через сто лет г-жой Гущиной, апологеткой Апполинарии, все было совсем не так.

Во-первых, она была красавицей, во-вторых, смешно думать, что она «донимала автора «Бесов», чуть ли не волоком волоча его под венец. Вырвался, убежал, женился на ангельском создании. Потом вцепилась мертвой хваткой в другого классика, почти ребенка. Вырвался, убежал, женился на ангельском создании. В действительности она, наоборот, увертывалась от браков, выскальзывала из объятий. Федору Михайловичу не однажды отказала, а когда стал слишком настойчивым — вырвалась, убежала, и не замуж за серафима, а в сельские учительницы, построив на собственные средства школу. А если она и настучала на того студента, то разве что с целью избавиться, а не отомстить. Поскольку увез ее от законного заплаканного супруга Васи Розанова именно он и сделал это с большим удовольствием».

По третьей же версии, высказанной биографами, Апполинария закончила университет, была народницей, за что арестовывалась полицией, и была «высокой, стройной и очень тонкой». Достоевский проиграл все ее деньги и приставал к ней со своей любовию бесконечно. Она так и писала в своем дневнике: «Вчера Федор Михайлович опять ко мне приставал…». И в Петербурге приставал, и в Италии приставал, и в Швейцарии. И увидела она, что писатель он хороший, но при этом сам «землист лицом, лысоват, неуклюж», а также человек «мелочный, пошлый, обыкновенный, да еще и противный».

Он же хотел ею обладать постоянно, предлагал жениться, выпрашивал деньги, она «терпела, терпела его страстные поцелуи в постели», не выдержала, бросила его и укатила в Париж. А в дневнике записала: «Я его просто ненавижу. Он так много заставлял меня страдать, когда можно было обойтись без страданий. Любил он лакомиться чужими и своими страданиями».  А когда объявился Василий, вышла она за него из жалости, промучилась с ним долгие семь лет, не выдержала и бросила. Уж очень он тоже противным был. А «Василий все у нее в ногах валялся, умоляя вернуться».

Вот какие разные истории рассказывают современники и потомки об этой удивительной женщине.